Вернуться на предыдущую страницу

Как обходиться с челядью, с работниками и работницами — ты знаешь: я уже рассказывал тебе, как дед-покойник на этот счет учил меня. Но я забыл сказать еще одно: никогда не бери в работники того, кто сам имел хозяйство да прогорел. Коли своего добра не уберег, так твоего и подавно жалеть не станет.

Хата твоя — ничего, порядочная, но все-таки советовал бы тебе: как припасешь немного денег, поставь себе новую, просторную. Добрая хата — здоровье, а темная, холодная, сырая хата — болезни.

Избу и все, что в ней, держи в опрятности, какая только тебе под силу. Чистота в доме и на дворе — краса и честь хозяина и хозяйки. В доме твоем, само собою, на первом месте, в красном углу, должны быть святые иконы — не какая-нибудь базарная работа богомазов, а хорошо написанные образа: Спасителя, Пресвятой Богородицы, святителя Николая и другие, смотря по достатку. Эти святые иконы будут напоминать тебе, что дом твой не языческий, а православный, и что в нем и ты сам, и вся семья твоя находятся как бы в самой церкви пред святым иконостасом. И как в церкви ты побоялся бы сказать нечистое, гнилое слово, так и в доме, ежели точно ты христианин, ты взглянешь на икону — и удержишься от него; как в церкви нечестного и злого дела ты бы не сделал, так и в доме пред святыми образами ты должен бояться учинить что-либо нечестное, нехристианское.

Второе, что у тебя в доме должно быть непременно, это — часы, как я уже тебе говорил, и по ним ты должен располагать все свои занятия и работы. Иногда полезно знать час и в ночное время: порядочный хозяин должен и ночью вставать, посмотреть скотину — здорова ли, потому что по ночам с домашними животными подчас случаются разные неприятности. У меня в доме есть фонарь, и всякую ночь я непременно встаю, обхожу хлев, конюшню, сараи, риги и не ложусь, пока не удостоверюсь, что все в порядке.

Третья вещь, без чего нет порядку в хозяйстве, это — книжка, куда записывается всякий малейший доход и всякая малейшая издержка. Без такой записи не будешь хорошим хозяином, потому что не будешь знать, что стоит тебе всякая вещь и всякое дело.

Твой покойный родитель не завел тебе сайта, — теперь у вас на дворе всего только одна дикая груша. помни, что ты непременно должен развести сад из саженцев. Тот год, когда ты не посадишь плодовых саженцев, будет год потерянный. Старайся, чтобы в садике у тебя выли и вишня, и черешня, и крыжовник, и всякая всячина. Отыщи местечко и для цветника: посади себе в нем несколько кустов прекрасной розы, посей душистых и лечебных трав, а на солнечном припеке, в тихом месте — виноград. Окопай все сам и рассаживай, и поливай своими руками, и втори все с молитвой да с Господом Богом. А когда вырастет да зацветет, присматривайся к красоте всякого цветка и всякой былинки и, работая в садике своем, прославляй Отца небесного, сотворившего все на пользу и на утеху нашу.

Насчет скотины скажу тебе лишь немногое. Ни в конюшне, ни на скотном дворе не должно быть у тебя животин плохих или даже кое-каких. Коли заводишь что-нибдуь, заводи хорошее, доброй породы. Хороша ли скотина, плоха ли, — все равно без корму не живет, да и разница, что хорошую и кормить хорошо — есть из-за чего, а плохая больше съест, чем сама стоит или ее работа.

Мой покойный дед был человек умный из ряду вон, и у него мы все учились, как жить на свете да вести хозяйство, а вот что он рассказывал нам о том, как сам добился хорошей скотины. У нас теперь, ты знаешь, лошади хорошей породы: всякий год я продаю их пары две, а то, даст Бог, и три, да никогда не получаю за пару меньше трехсот рублей, был даже один случай, что мне за пару заплатили чистыми денежками пятьсот пятьдесят рублей. Отчего ж такая цена? Оттого, что лошади у нас хорошей породы или, как говорится, хорошей крови. Прежде бывало, у нас тут во всей округе не увидишь хорошей лошади, — все малорослые, с пороками, слабосильные. Но дед мой, покойник, как только прослышит, бывало, что распродаются где-нибудь добрые лошади с завода, — сейчас на торги.

Раз продавали тут неподалеку с молотка конский завод и стадо одного арендатора, и в них крепко полюбились деду жеребая кобылица и две коровы. Евреи-барышники вогнали уж было цену ее во сто рублей (в старину это были большие деньги), но дед решил не уступать, — накинул еще рубль; евреи дают больше, он — больше евреев; евреи еще набавляют, он не отстает. Долго тянулся ожесточенный торг; но дед все таки увел к себе кобылицу за сто тридцать четыре рубля серебром. Две коровы стоили ему тоже не дешевле сотни. С этой кобылицы мы и разжились; от нее от одной выросло у нас двенадцать лошадей, и мы никогда уже с ней не расставались.

Когда она состарилась и не могла работать, дед и отец уволили ее в “чистую отставку”, а корм и уход оставили прежние до самой смерти, хотя она уж и не работала. Отец и дед говаривали про нее: “Это старушка — мать наша, и не годится продавать ее, чтобы кто-нибудь, пожалуй, еще еврей какой-нибудь бездушный, мучил ее, бил и морил голодом”. Так и от тех двух коров дождались мы хорошей рогатой скотины, так и овец и свиней держали не кое-каких, а всегда самой лучшей породы.

Всякая скотинка любит уход: чтобы конюшня и хлев были теплые, стойла сухие и опрятные, чтобы всякая животина в свой час была накормлена. Скребница да щетка скорее дадут тело лошади, чем овес. Давай лошади овса и сена сколько съест, да если кожа у ней покрыта коростой и парашей, на ногах грязь и подседы, а под ней в стойле сыро и неопрятно, — она все-таки будет держать тело, не будет болеть, будет вынослива в работе, так же точно и рогатая скотина. У нас не в обычае чистить рогатую скотину скребницей и щеткой: крестьянин наш много-много уж коли и лошадку-то свою почистит горстью соломы перед большим праздником, а про корову или вола и говорит нечего. Но дед приучил нас к тому, что всякая скотина должна была быть вычесана и выхолена всякий день, будь то лошадь, корова, нетель или маленький теленок. В стадную, бывало, пору — пропасть спешной работы в поле; казалось бы, и некогда, а у нас все вычищено и все блестит так, что залюбуешься нехотя.

Вот мы говорим про свинью, будто эта животина от природы уж любит грязь и нечистоту, а дед сказывал: “Неправда, она любит чистоту больше всех”. Оттого свиньи каждую неделю у нас моются: сначала водою с мылом, а потом — чистою; попробуй и ты так делать и удивишься сам, когда увидишь, как при одинаковом корме свинья мытая и чищенная до году вдвое перерастет неопрятную. Я это испытал и переиспытал. Когда боров откармливается в тесном помещении, надобно позаботиться о хорошей подстилке и опрятном содержании, тогда он откормится скорее и меньше на него пойдет зерна. Скотину всячески жалей и береги. Эта тварь ничего не может сказать, но она понимает — кто ей друг и кто враг. Хорошего и милостивого хозяина скотина любит и верно ему служит, а жестокого боится и, терпя от него дурное обращение и побои, только укоризненно смотрит на него, как будто желая сказать: “Так вот что ты за человек! Так вот каков у тебя ум, какова душа!” Истинно говорю тебе, внучек, я не могу видеть, как какой-нибудь бездушник употребляет во зло власть свою над скотиной, — как он не кормит ее, не напоит впору, не почистит, а требует от нее работы сверх силы, да притом еще ругает, клянет, бьет куда ни попало. Оттого иногда несчастная тварь заартачится да и ни с места, хотя ты ее зарежь, как будто желая этим сказать своему хозяину немилостивому: “Бей меня сколько хочешь, убей уж меня лучше сразу, чем так тиранствовать!”

Но Бог таких людей обыкновенно наказывает: работать у них всегда нечем, приходится нанимать и соху, и борону, и телегу — за то, что не умели поберечь скотинушку. Итак, люби и береги своих животных, как помощников в работе. Всякий день осмотри каждую скотину особо — здорова ли и имеет ли все, что ей нужно; поласкай ее, потому что она это любит, поговори с ней, потому что ей приятно, когда хозяин окликнет ее ласковым словом, хотя она и не понимает твоей речи, но понимает доброту твою — она прижмется к тебе, полижет, значит, поцелует тебя. Кнут пусть будет в руках твоего работника, но не на теле твоей скотины, исключая редкие случаи крайней нужды.

Я много езжу и всегда еду без бича, как хочу: скоро — так скоро, тихо — так тихо; лошади мои знают мой голос и понимают, как я хочу ехать: стегануть лошадь кнутом у меня не хватает духу. Коли в гору, — сойду с телеги и пускаю лошадей тихим шагом; добравшись до вершины, даю им отдышаться, а на ровном месте погоняю, — оттого у меня никогда не бывало лошади с палом или обезноженной. Случается, что иногда лошадь выйдет с пороком, неудачная: такую я продаю, но никогда не обманываю, а всегда говорю покупщику вперед, какой у нее порок, и отдаю ее дешево, чтобы купивший на меня не мог пожаловаться: обман — грех пред Богом и позор пред людьми.

А насчет земли да пашни я скажу тебе то, что сам испытал в долгий век свой.

Во-первых, не жалей труда для твоей пашни. Лучше меньше посеять на хорошо обработанной почве, чем много, да не так, как следует. Посеешь на хорошо вспаханной, очищенной от сорной травы пашне, — соберешь жатву прекрасную; а посеешь как-нибудь, — не соберешь иной раз и семян, и труды твои пропадут даром.

Во-вторых, вложи в землю — возьмешь из нее с прибылью. Поскупишься для нее навозом — она скупо оплатит труд твоей жатвою. Не искушай Господа и не говори: “Коли Бог даст, и так уродится”. Бог даст, но Он не любит давать лентяю и лежебоке. Бог дает тем, кто, молясь Богу, работает, не покладая рук. Особенно наказываю тебе, имей заботу о сенокосах. Они у тебя отличные, да содержатся без толку. Они слишком сыры, их надобно обвести кругом канавой. А как придет весна, возьми железные грабли, лопату и кирку, да не поленись сравнять на них хорошенько все кочки и содрать где какой есть мох. Мох на лугу — то же, что парша на живом теле: он убивает рост травы, потому что не допускает солнца до ее корней. Я так исправляю свои луга: посыпаю их солой и мелким перегнившим навозом, да кроме того, каждый год выкапываю сорные травы. Приедешь как-нибудь ко мне, пойдем вместе в поле и на луг, и там я расскажу тебе подробно, как что я делаю.

Об этом много можно было бы еще поговорить, но пора уж оканчивать нашу беседу про вторую волшебную траву.

А третья трава называется умеренность и трезвость. Это такая прекрасная и полезная трава, что следовало бы посеять и развести ее по всему нашему русскому краю да и по всему свету. Семена этой травы посеяли было у нас наши консистории, и по их приказу священники крепко взялись было сначала взращивать их. По местам даже показались уже было прекрасные всходы, но мало-помалу они как-то зачахли, захирели, смешались с сорными травами, с бурьяном да чертополохом, и нынче бурьян и чертополох совсем их осилили.

А если говорить яснее: пьянство в народе — почти то же самое, что болезнь “рак” в человеке. А эта болезнь ужасная: появится неизвестно с чего в теле человека — и давай точить его, и давай запускать в него свои страшные корни все глубже да глубже. Искусным врачам удается в иных случаях вырезать рак из тела и тем спасти больного, но чаще, почти всегда, наступает смерть в страшных муках. Оттого, как подумаю я о нашем народе, как посмотрю на его тяжкий труд, да опять на эти безчисленные кабаки, корчмы и шинки, на эту его бедность и на эти его грехи и беззакония, что плодятся от кабаков, — так поверь мне, горькими слезами не раз плачу.

Но однажды наша Церковь начала борьбу с пьянством, и консистории разослали священникам приказ: увещевать народ по всем приходам, чтобы люди заводили у себя Общества трезвости и умеренности. По всем городам и селам записывались бы желающие поименно в нарочно заведенные для того книги, да всякий приступающий к товариществу говел бы в церкви, исповедался и причастился, а потом бы давал обет, как как пожелает, или только на умеренное употребление водки и других охмеляющих напитков, или же и на полное от них воздержание. На призыв своих пастырей сразу откликнулось множество народа: по городам и селениям всюду зарекались пить, и много уж было таких приходов, где в Общества трезвости записались все жители поголовно. Обыкновенно давал обет сначала сам священник с семьей, далее зарекались старосты церковные и сельские дьячки и лучшие домохозяева, а потом мало-помалу примеру их следовали все прочие. И началась в народе новая жизнь, исчезли драки, буйство, воровство, много тюрем позакрыли 0 люди снова становились людьми!

Но случилось по сказанному в Евангелии, в притче Спасителя о добром семени и плевелах. Хозяин сеял на поле своем доброе семя — пшеницу, но когда люди спали, — пришел враг его, дьявол — и насеял между пшеницей дурной травы — плевел, и пшеница погибла, так и здесь. Священники наши учили: “Люди-христиане, не пейте! Пьянство — ваша пагуба! Водка — корень всякому злу, причина несчастий ваших, бедности, нужды”. И люди подумали: “Истина, святая правда!” — и послушались. Вышли из церкви — то же думали, домой пришедши, еще лучше сообразили, что священник добру учил по-настоящему, по-христиански: посоветовались между собою, еще подумали, — и стали ходить в церковь, каяться, исповедаться и зарекаться.

Диавол испугался, что священники задумали разрушить царство его, пораскинул тоже своим умом-разумом и говорит: “Не бывать тому, чтобы царство мое погибло; есть у меня помощники, они пособят насеять плевел между пшеницей, и из этих обетов да зароков ничего не выйдет”. И сделал-таки по-своему! Хотя, надеюсь: придет время, когда народ наш опомнится и прозреет, и, как с Божией помощью вышел из барского рабства, так и с Божией же помощью выйдет и из худшего еще рабства — еврейского, из рабства великой и немилостивой госпожи — водки. Нынче она великая госпожа! Скажи мне: чего не может сделать водка? Задумал человек убить человека, ближнего своего — без водки не хватит духу; хочет кто поджечь соседа, учинить другое какое злодейство — водка помощница; без водки не родится у нас человек, не повенчается, не умрет; без водки не не ставится ни копна на пашне, ни стог на лугу; без водки и не купишь, и не продашь, — везде она первая и при всяком деле вершительница и советчица, и все люди, все города и села ей служат и на нее работают в поте лица. Поистине она великая госпожа: мы платим ей вдвое, втрое большую подать, чем Царю, да она и большую власть имеет, и царство ее больше, чем у самого Царя.

Читать далее